«Интернет — это уже не роскошь». Как российские подростки переживают блокировки сервисов и мобильные отключения связи

Подростки из разных городов России рассказывают, как блокировки привычных интернет‑сервисов, появление «белых списков» и регулярные мобильные шатдауны влияют на их повседневную жизнь — учёбу, общение, работу, планы на будущее и ощущение безопасности.

За последний год я гораздо сильнее почувствовала последствия блокировок. Появилось ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что непонятно, что ещё могут ограничить и к чему это приведёт. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для моего поколения, — а именно они вводят жёсткие ограничения и подрывают собственный авторитет в глазах молодёжи.

Когда поступают уведомления об угрозе с воздуха, на улице перестаёт работать мобильный интернет: связаться практически ни с кем нельзя. Я пользуюсь приложением Telega — на улице оно продолжает работать, хотя на айфонах подобные программы могут отмечаться как потенциально опасные. Это пугает, но отказаться от них сложно.

Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, затем выключить, чтобы открыть VK, снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же теперь блокируют и сами VPN‑сервисы, приходится всё время искать новые.

Замедление и ограничение доступа к YouTube сильно ударило по мне. Я выросла с этим сервисом, он был моим главным источником информации. Когда его начали глушить, появилось ощущение, что у меня забирают часть жизни. Но я продолжаю смотреть там видео и читать каналы в мессенджерах.

Отдельная история — музыкальные сервисы. Сейчас пропадают не только приложения, но и отдельные треки: из‑за новых законов многие композиции становятся недоступны, приходится искать их на других платформах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь часто перехожу на SoundCloud или пытаюсь найти способ оплачивать Spotify.

Иногда блокировки мешают напрямую учёбе. Когда действуют только «белые списки», может не открываться даже сайт «Решу ЕГЭ» — при том, что он нужен для подготовки к экзаменам.

Особенно тяжело было, когда ограничили доступ к Roblox. Для меня это был важный способ социализации: там у меня появились друзья, с которыми мы потом были вынуждены перейти в переписку в мессенджере. Даже с VPN Roblox часто работает нестабильно.

При этом полностью закрытым медиапространство не кажется. Напротив, сейчас, по моим ощущениям, в TikTok и Instagram* стало больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был замкнут сам на себе, то теперь у меня в ленте всё чаще появляются ролики, например, из Франции или Нидерландов. Возможно, это потому, что многие целенаправленно ищут зарубежный контент. Поначалу было много взаимного непонимания, но сейчас стало больше разговоров о мире и попыток наладить общение.

Обход блокировок для моего поколения уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы, никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем на связи, если заблокируют вообще всё, — доходило до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению, как правило, проще уйти на доступную официальную платформу, чем разбираться с обходными путями.

Не думаю, что кто‑то из моего окружения готов был бы участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но выходить на улицу — другой уровень риска, появляется страх за свою безопасность. Пока всё ограничивается разговорами, угрозу многие не чувствуют, но к действиям не готовы.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что давление может появиться на этапе поступления в вуз. Я уже ставила это приложение один раз, чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам, получила нужную информацию и сразу всё удалила. Если снова придётся его использовать, постараюсь минимизировать объём личных данных. Само приложение вызывает ощущение небезопасности из‑за постоянных разговоров о слежке.

Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но происходящее сейчас заставляет думать, что будет только сложнее. Всё чаще говорят о новых ограничениях и о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Похоже, обходные пути придётся искать всё дольше и сложнее. Если так и произойдёт,, вероятно, перейду на VK или обычные SMS и буду пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но к этому тоже можно адаптироваться.

Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь следить за событиями в мире и читать разные медиа. Люблю познавательный контент, интервью, документальные проекты. Думаю, даже при нынешних ограничениях можно реализоваться в профессии: в журналистике есть много направлений, не связанных напрямую с политикой.

При этом я представляю своё будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Наверное, задумалась бы о переезде, если бы начался какой‑то глобальный конфликт, но сейчас таких планов нет. Ситуация тяжёлая, но я уверена, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня появилась возможность об этом вслух рассказать — обычно её нет.

Сейчас для меня центр жизни — мессенджер: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета: почти все научились обходить блокировки — и школьники, и преподаватели, и родители. Это стало частью повседневной рутины. Я даже думал развернуть собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних сервисов, но пока до этого не дошло.

Тем не менее блокировки постоянно дают о себе знать. Чтобы, например, послушать музыку на SoundCloud, который официально недоступен, нужно сначала подключить один сервер, потом другой. А затем, чтобы зайти в банковское приложение, VPN приходится полностью отключать — оно просто не запускается при активном туннеле. В итоге всё время дёргаешься между настройками.

С учёбой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день: в такие моменты не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и иногда просто невозможно узнать домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах мессенджеров, там же смотрим расписание, но когда сервис начинает «падать» и сообщения доходят через раз, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку только потому, что ты ничего не знал о задании.

Самое абсурдное для меня — официальные объяснения блокировок. Говорят, что всё делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности, но потом в новостях пишут, что те же мошенники прекрасно чувствуют себя уже в «разрешённых» сервисах. Становится непонятно, где тут логика. Ещё слышал заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы — поэтому и интернета свободного не будет». Это сильно давит.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и постепенно начинаешь относиться ко всему происходящему почти без эмоций. С другой — раздражает, что нужно включать и настраивать кучу всего — VPN, прокси, обходные приложения — только чтобы написать кому‑то или поиграть.

Иногда накрывает чувство, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты ощущаешь не просто неудобство, а реальную изоляцию.

Про призывы выйти на акции против интернет‑блокировок 29 марта я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, многие испугались, и в итоге ничего так и не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord через обходные способы, играют, общаются, «хиккуют». Им не до политики, и всё происходящее воспринимается как что‑то далёкое, «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбрал скорее по прагматичным соображениям — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий можно просто не пройти по конкурсу. Думаю, после учёбы всё равно буду зарабатывать не по специальности, а через бизнес — за счёт связей и знакомства с нужными людьми.

О переезде раньше задумывался — например, в США. Сейчас максимум допускаю вариант с Беларусью: это проще и дешевле. Но, скорее всего, останусь в России. Здесь привычный язык, знакомая среда, люди, своя инфраструктура. За границей адаптироваться сложно. Наверное, уехал бы только в случае серьёзных персональных ограничений — вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало заметно хуже, и впереди — только дальнейшее ужесточение. Пока не произойдёт что‑то серьёзное — «сверху» или «снизу» — эта ситуация будет сохраняться. Люди недовольны, обсуждают это между собой, но до реальных действий дело почти не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и другие способы обхода, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, скорее всего, и к этому в конечном счёте привыкнем.

Мессенджеры и крупные платформы давно стали не дополнительным вариантом, а ежедневным минимумом. Очень неудобно, когда для входа в привычные сервисы каждый раз нужно что‑то включать, переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально вся эта история с блокировками в первую очередь вызывает раздражение, но и тревогу тоже. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают про ситуацию с интернетом у нас, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.

За последний год всё ощутимо ухудшилось, особенно когда начали глушить мобильный интернет на улице. Иногда не работают не какие‑то конкретные приложения, а вообще всё: вышел из дома — и у тебя нет связи. На обычные действия уходит больше времени. У меня не всегда всё подключается с первого раза, приходится переходить, например, в VK или другие соцсети, но не у всех моих знакомых там есть аккаунты. Поэтому, когда ухожу из дома, наше общение часто просто обрывается.

Обходные инструменты — VPN, прокси, дополнительные приложения — тоже ведут себя нестабильно. Бывает, что есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, начинаю подключаться — а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN уже превратилось в полностью автоматическое действие. На телефоне могу быстро его активировать, не заходя в приложение. Я даже не замечаю, как это делаю: просто нажимаю кнопку. Для мессенджеров появились прокси и разные сервера, поэтому схема обычно такая: сначала проверяю, какой из них подключается, если нет — отключаю и включаю VPN.

Эта автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars — и её отключили. На айфоне я отдельно прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Для учёбы блокировки особенно болезненны. На YouTube очень много учебных видео, лекций и разборов, которыми я пользуюсь при подготовке к олимпиадам по обществознанию и английскому. Смотрю их обычно с планшета — и там либо всё очень долго грузится, либо не загружается вовсе. Приходится думать не о материале, который нужно выучить, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеосервисах вроде Rutube часто нет того, что мне нужно.

Из развлечений люблю блогеров на YouTube, особенно тревел‑контент. Ещё слежу за американским хоккеем: раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Теперь кто‑то начал перехватывать стримы и переводить их, так что смотреть стало чуть проще, пусть и с задержкой.

Молодёжь в вопросах обхода блокировок разбирается лучше взрослых, но в целом всё зависит от конкретного человека и его мотивации. Старшим бывает трудно осваивать даже базовые функции телефона, а прокси и VPN кажутся чем‑то слишком сложным. Родители у меня в основном просят помощи: я им ставлю VPN, настраиваю, объясняю. Среди моих ровесников почти все давно разобрались, многие увлекаются программированием и пишут себе собственные решения. Взрослые не всегда готовы тратить силы ради доступа к информации и часто полагаются на детей.

Если завтра перестанет работать вообще всё, это будет чем‑то вроде страшного сна. Я даже не представляю, как смогу общаться с некоторыми людьми. Если кто‑то живёт в соседней стране, ещё можно что‑то придумать, а вот с друзьями издалека будет гораздо сложнее.

Пока сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки легче или, наоборот, тяжелее. С одной стороны, могут перекрыть ещё больше сервисов, и всё значительно усложнится. С другой — появляются новые способы. Раньше мало кто всерьёз задумывался о прокси, а теперь они используются массово. Главное, чтобы всегда находились люди, готовые придумывать новые варианты.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья не собирались участвовать. Всем ещё учиться, многие планируют всю жизнь провести здесь. Есть страх, что один выход на акцию может надолго закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь истории сверстниц, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать всё с нуля в другой стране.

Я думаю об учёбе за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Очень хочется пожить какое‑то время в другой стране — просто чтобы понять, как это, жить по‑другому, в другой среде. Я с детства учу языки и всегда этого хотела.

При этом было бы здорово, если бы именно в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Многие не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт уходят близкие люди.

Официально часто говорят, что интернет отключают из‑за «внешних причин», но по тому, какие именно сервисы и сайты блокируются, становится понятно: основная цель — ограничить возможность говорить о проблемах. Иногда ловлю себя на мысли: «Мне 18, я взрослею, и вообще непонятно, куда дальше двигаться». Кажется, что если так пойдёт и дальше, через несколько лет будем общаться голубиной почтой. Потом возвращаю себя к мысли, что когда‑нибудь это всё должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑сервисов — одни за другими переставали работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, выясняется, что часть треков в российском сервисе просто отсутствует. Чтобы их послушать, приходится запускать VPN, открывать YouTube, держать экран включённым. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать весь этот путь слишком утомительно.

С общением пока более‑менее удаётся справляться. С частью друзей мы переписку перенесли во VK — раньше я почти им не пользовалась, не застала период его «золотого времени», но пришлось адаптироваться. При этом сама платформа мне не особенно нравится: заходишь в ленту, а там постоянно всплывает странный и жёсткий контент, вплоть до видео с насилием.

На учебу ограничения тоже сильно влияют. Когда на уроках занимаемся литературой, онлайн‑книги часто не открываются. Приходится идти в библиотеку, искать печатные экземпляры — это сильно замедляет процесс. Доступ к многим материалам получить стало намного сложнее.

Сильно пострадали и онлайн‑занятия. У нас учителя часто бесплатно дополнительно занимались с учениками через мессенджеры. В какой‑то момент всё это рухнуло: созвоны срывались, никто не понимал, через какие приложения теперь встречаться. Каждый раз — новый сервис, какие‑то неизвестные мессенджеры, непонятно, что скачивать. В итоге сейчас у нашего класса по три чата — в трёх разных приложениях — и каждый раз приходится искать, какое из них работает, чтобы просто уточнить домашнее задание или узнать, состоится ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне выдали список литературы, я почти ничего не нашла в электронном виде. Зарубежные теоретики XX века часто отсутствуют и в «Яндекс Книгах», и где‑либо ещё в удобном доступе. Можно что‑то найти на маркетплейсах или в объявлениях, но по сильно завышенным ценам. Недавно увидела, что из продажи могут убрать книги Фредрика Бакмана — а я как раз планировала познакомиться с современной зарубежной прозой и не уверена, успею ли.

Чаще всего я провожу время на YouTube. Смотрю стендап‑комиков, у которых сейчас, по ощущениям, всего два пути: либо они получают статус «неугодных», либо уходят на российские видеоплощадки. Последние я принципиально не использую, поэтому многие артисты для меня просто исчезли.

Мои ровесники обычно без проблем обходят блокировки, а те, кто младше, разбираются в этом ещё лучше. Когда в 2022‑м ограничили TikTok, нужно было ставить модифицированные приложения, и младшие школьники спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, как пользоваться, показываем всё буквально по шагам.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, который в какой‑то момент перестал работать. Тогда я заблудилась в городе — не получалось открыть карты и написать родителям, пришлось искать Wi‑Fi в метро. После этого перешла к более радикальным способам: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, чтобы скачать другие VPN. Они тоже какое‑то время работали, затем «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями. Она пока справляется, но серверы приходится регулярно переключать.

Самое неприятное во всём этом — ощущение, что для самых базовых вещей нужно постоянно быть настороже. Ещё несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться в бесполезный кирпич. Страшно думать, что однажды могут отключить буквально всё.

Если VPN полностью перестанут работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю с их помощью, занимает огромную часть моей жизни, и это касается не только подростков — так у многих. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаёшься в маленьком замкнутом пространстве: дом, учёба и почти ничего больше.

Если же это всё‑таки случится, скорее всего, большинство окончательно перейдёт в VK. Очень не хочется, чтобы все ушли в «Макс» — это воспринимается уже как крайняя стадия.

О протестах против блокировок в марте я тоже слышала. Преподавательница отдельно просила нас никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отследить, кто выйдет на улицу. В моём окружении большинство — несовершеннолетние, и только из‑за этого мало кто готов участвовать. Я, вероятно, тоже не пошла бы — прежде всего из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется высказаться. При этом каждый день слышу недовольство людей вокруг — просто кажется, что они настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность чего‑то изменить протестом.

Среди ровесников я часто встречаю скепсис и даже агрессию. Можно услышать реплики вроде «опять либералы», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семей или усталость, переросшая в цинизм. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но нечасто — вижу, что люди вряд ли поменяют мнение, а аргументы, которые звучат в ответ, кажутся слабыми. Грустно осознавать, что многим навязали какие‑то идеи, и они уже не готовы смотреть на происходящее иначе.

Думать о будущем очень тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми, и теперь всё время задаю себе вопрос: рисковать ли и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже не помогает — они росли в другое время и сами не знают, что сейчас можно посоветовать.

О зарубежном образовании думаю практически каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы ограничений: цензура фильмов и книг, появление новых «нежелательных» и «иноагентов», отмены концертов. Есть чувство, что тебе не дают увидеть полную картину, что многое скрывается. Но представить себя одной в другой стране тоже непросто. Иногда эмиграция кажется правильным выходом, а иногда — романтизированной картинкой о том, что «где‑то там лучше».

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в школьных чатах — было невыносимо тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто вокруг не хочет войны так же, как и я. Сейчас, после разговоров с разными людьми, так уже не кажется, и это ощущение постепенно перевешивает всё, за что я люблю эту страну.

Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это длится давно и воспринимается как обычный фон. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает: VPN то не подключается, то требует постоянно включать и выключать его, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а многие российские, наоборот, отказываются работать при активном туннеле.

Серьёзных сбоев в учёбе из‑за блокировок не было, но мелкие истории случаются. Например, однажды я списывал задание по информатике: закинул задачу в нейросеть, она начала отвечать, а затем связь оборвалась из‑за того, что отключился VPN. В итоге пришлось заходить в другую нейросеть, которая работала без обхода. Иногда не получается связаться с репетиторами, но порой я и сам этим пользуюсь: делаю вид, что мессенджер «упал», и игнорирую звонки.

Кроме нейросетей и мессенджеров мне часто нужен YouTube — и для учёбы, и для сериалов или фильмов. Сейчас пересматриваю кинофраншизы в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу через поиск в браузере другие площадки. Бывает, захожу в Instagram* или TikTok. Читаю редко, и если читаю, то либо бумажные книги, либо из российского онлайн‑каталога.

Из обходных средств использую только VPN. У знакомых стоят специальные приложения‑клиенты для мессенджеров, которые работают без туннеля, но я сам их не пробовал.

Кажется, что больше всего блокировки обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за пределами России, кто‑то зарабатывает на контенте в соцсетях. Умение пользоваться VPN стало почти обязательным навыком: без него никуда не зайдёшь и почти ничего не сделаешь — разве что в какие‑то офлайн‑игры поиграть.

Что будет дальше, не знаю. Недавно мелькали новости, что собираются ослабить ограничения на один из мессенджеров, потому что люди слишком сильно возмущаются. И мне кажется, этот сервис сам по себе не такая уж «опасная» соцсеть, чтобы подрывать какие‑то официальные ценности.

О митингах против блокировок я не слышал, и друзья тоже. Думаю, всё равно бы не пошёл: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне самому не очень интересно. К тому же кажется, что мой голос там не будет решающим. В стране и так хватает более серьёзных проблем, чем один мессенджер, хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

Политикой я не интересуюсь вообще. Часто вижу мнения, что это плохо, что надо разбираться, но мне, честно говоря, всегда было всё равно. Видео, где политики спорят, кричат и устраивают шоу, кажутся странными. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, как в странах с жёстким тоталитаризмом, но сам не ощущаю к этому интереса. Сейчас готовлюсь к экзамену по обществознанию, и как раз тема политики у меня самая слабая.

В будущем хочу заняться бизнесом — с детства этого хотел, смотрел на деда‑предпринимателя и мечтал быть как он. Насколько сейчас просто заниматься бизнесом в России, я ещё подробно не разбирался, думаю, многое зависит от ниши и конкуренции. Понимаю, что блокировки влияют на предпринимателей по‑разному: для кого‑то закрытие западных брендов и сервисов даёт окно возможностей, кому‑то наносит прямой ущерб. Тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах, особенно тяжело: живёшь с пониманием, что в любой момент твой проект может просто исчезнуть.

О том, чтобы уехать, серьёзно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, иногда казалось, что многие города уступают по уровню сервиса: у нас можно заказать что угодно даже ночью, а там — нет. По моим ощущениям, Москва безопаснее многих европейских городов и гораздо более развита. Здесь мои друзья и родственники, знакомая среда, понятные правила. Да и просто очень красивый город. Не хотел бы жить где‑то ещё.

Я всерьёз начала интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время протестов. Старший брат много мне тогда объяснял, мы вместе читали новости, обсуждали происходящее. Потом началась война, поток тяжёлых, жестоких и абсурдных новостей резко усилился. В какой‑то момент я поняла, что, если продолжу всё это в таком объёме потреблять, просто уничтожу себя изнутри. Примерно тогда же мне поставили диагноз тяжёлой депрессии.

Уже несколько лет стараюсь не тратить эмоции на действия государства: в какой‑то момент просто «перегорела». Как будто ушла в затворничество в информационном плане.

Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: они ожидаемы, но всё равно выглядят абсурдно. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже с некоторым презрением. Мне 17, я фактически выросла в интернете: когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно ограничивают: мессенджеры, YouTube, игровые и образовательные платформы. Заблокировали даже сайт с шахматами — и это хорошо показывает масштаб происходящего.

Последние несколько лет мессенджер был основным каналом связи для всех вокруг — даже родители и бабушка им пользовались. Мой брат живёт в Швейцарии, раньше мы могли регулярно созваниваться, сейчас приходится постоянно искать обходные пути: скачивать прокси, модифицированные клиенты, прописывать DNS‑серверы. Понимаю, что подобные решения могут собирать данные, но всё равно они кажутся мне безопаснее, чем некоторые государственные платформы.

Когда‑то я вообще не знала, что такое прокси и DNS. Сейчас это вошло в привычку: постоянно что‑то включаешь и отключаешь автоматически, даже не задумываясь, какие именно механизмы за этим стоят. На ноутбуке у меня стоит специальная программа, которая позволяет обходить ограничение на YouTube и Discord, направляя трафик в обход российских серверов.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше классный чат у нас был в мессенджере, а теперь — во VK. С репетиторами мы созванивались через Discord, но это стало слишком сложно, пришлось искать альтернативы. Zoom ещё более‑менее работает, а вот некоторые отечественные сервисы сильно лагают, заниматься через них почти невозможно. Заблокировали популярный сайт для создания презентаций — пришлось срочно осваивать другие инструменты.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и не так много времени провожу за развлечениями. Утром могу полистать TikTok, для чего нужен отдельный обходной клиент, вечером — посмотреть пару роликов на YouTube через специальную программу или VPN. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне иногда нужен обход.

Для моих ровесников разбираться в обходе блокировок — это уже как уметь пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители у меня тоже потихоньку начали во всём этом разбираться, но многим взрослым проще смириться и перейти на некачественные аналоги.

Мне кажется, государство вряд ли остановится на уже введённых ограничениях — слишком много западных сервисов ещё можно заблокировать. Со стороны выглядит так, будто кто‑то стремится причинить гражданам максимальный дискомфорт и уже вошёл во вкус.

Я слышала о движении, которое анонимно призывало выйти на протесты против блокировок. Честно говоря, конкретно к этой инициативе у меня доверия немного: звучали заявления о согласованных митингах, которые потом не подтверждались. Но на этом фоне активизировались и другие группы, которые действительно пытались согласовать уличные акции, и это, по‑моему, очень важно.

Мы с друзьями планировали пойти на одну из акций, но в итоге всё запуталось: что‑то не согласовали, потом перенесли дату, в итоге мероприятие так и не состоялось. Я сильно сомневаюсь, что у нас вообще можно полноценно согласовать подобные митинги. Но уже сам факт попыток показывает, что людям важно выразить свою позицию. Если бы всё прошло по плану, мы, скорее всего, пришли бы.

У меня либеральные взгляды, и большинство близких друзей их разделяют. Это даже не столько интерес к политике, сколько потребность сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг не изменит систему, всё равно хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Будущего для себя в нынешней России я почти не вижу. Очень люблю эту страну, её культуру и людей, но понимаю, что, если ничего не изменится, выстроить здесь нормальную жизнь будет почти невозможно. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине, особенно когда одна я ничего изменить не смогу. Люди у нас во многом пассивны — и я их не осуждаю: риск за участие в любом протесте здесь несопоставим с тем, что происходит в большинстве европейских стран.

Я планирую поступить в магистратуру в Европе и пожить там какое‑то время. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей. Чтобы захотеть вернуться, мне нужно увидеть реальные политические перемены. Сейчас мы всё ближе подходим к жёсткой авторитарной модели, и это сильно пугает.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не опасаться, что обычные жесты — вроде объятий с подругой на улице — могут быть интерпретированы как «пропаганда чего‑то неправильно понятого». Всё это тяжело отражается на психическом здоровье, которое и без того не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и почти не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя формально должна думать о поступлении и карьере. Чувствую моральное истощение и потерю ощущения безопасности. Очень хочу уехать, но пока нет такой возможности. Иногда кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и смириться с последствиями, чем продолжать жить в постоянном напряжении. Стараюсь гнать эти мысли, но продолжаю надеяться, что вскоре что‑то изменится и люди начнут осознаннее относиться к происходящему, искать и читать независимую информацию.

Многие подростки, выросшие в России за последние годы, воспринимают интернет как главное окно в большой мир. За это время они успели столкнуться с войной, репрессиями, блокировками, нарастающей ненавистью и цензурой. Некоторые из них говорят, что именно независимые источники информации помогли им сформировать собственное мнение о происходящем и разобраться, что действительно происходит вокруг.

Из‑за страха перед преследованиями многие не могут открыто высказываться или участвовать в протестах. Кто‑то мечтает об учёбе или жизни за границей, кто‑то хочет остаться и надеется на перемены внутри страны. Но почти все говорят о том, что без свободного доступа к информации и международным сервисам ощущают себя всё более замкнутыми — будто их мир сужается до маршрута «дом — школа (или университет) — обратно».

При этом почти каждый из них подчёркивает: умение обходить блокировки стало базовым навыком, без которого невозможно представить ни общение, ни учёбу, ни работу. И большинство уверены, что, как бы ни ужесточались ограничения, люди всё равно будут искать новые пути к информации и друг к другу.