После серии массовых блокировок и кампании против VPN‑сервисов в России растет раздражение не только среди пользователей, но и внутри самой системы власти. Те, кто годами избегал публичной критики, теперь открыто выражают недовольство, а многие впервые с начала полномасштабной войны с Украиной всерьез задумываются об отъезде. Политологи все чаще говорят о том, что режим подошел к черте внутреннего раскола.
Крушение привычного цифрового уклада
Оснований считать, что у действующей системы управления нарастают серьезные проблемы, за последнее время накопилось немало. Все давно привыкли к тому, что число запретов в стране постоянно растет. Но в последние недели новые ограничения стали появляться с такой скоростью, что к ним элементарно не успевают приспосабливаться. И главное — они все заметнее вторгаются в повседневную жизнь практически каждого человека.
За два десятилетия общество привыкло к относительно эффективной цифровизации. Да, эту систему нередко сравнивают с «цифровым ГУЛАГом», но при всех издержках она обеспечивала быстрый и удобный доступ к множеству услуг и товаров. Даже первые военные запреты, включая блокировку некоторых зарубежных соцсетей, почти не разрушили этот уклад: одни сервисы не были массово популярны, другие продолжили использовать через VPN, пользователи мигрировали между мессенджерами.
Теперь же знакомый цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка популярного мессенджера с попыткой загнать аудиторию в государственный сервис MAX, а потом удар по VPN. Телепропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика слабо резонирует с обществом, которое давно и глубоко живет в цифре.
Даже внутри самой власти мало кто до конца понимает политические последствия происходящего. Курс на закручивание «цифровых гаек» реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от силовых структур, полноценного политического сопровождения у нее нет, а исполнители на нижних уровнях нередко сами относятся к запретам с явным скепсисом. Над всем этим находится глава государства, который, по оценкам наблюдателей, слабо разбирается в технических нюансах, но дает общее одобрение, не вникая в детали.
В итоге форсированный переход к жестким интернет‑ограничениям сталкивается с пассивным саботажем на уровне отдельных ведомств, открытой критикой даже со стороны лоялистов и растущим недовольством бизнеса, временами переходящим в панику. Общая раздраженность усиливается на фоне регулярных и масштабных сбоев: действия, которые еще вчера казались элементарными, вроде оплаты покупки картой, внезапно оказываются невозможными.
Кто именно технически виноват в этих сбоях, специалисты еще долго будут разбираться. Но для рядового пользователя картина проста и мрачна: интернет работает с перебоями, видео не отправляются, звонки «падают», VPN постоянно отключается, банковской картой расплатиться нельзя, снять деньги проблематично. Неисправности постепенно устраняют, но недоверие и страх остаются.
Эффект перед выборами
Вся эта волна недовольства нарастает за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос для власти стоит не в том, удастся ли формально выиграть кампанию — в этом сомнений немного, — а в том, как провести голосование без сбоев в условиях, когда нарратив в обществе ускользает из‑под контроля, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Внутриполитический блок и его кураторы объективно заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX — и финансово, и политически. Но они же за последние годы привыкли к относительной автономии Telegram, к выстроенным там информационным сеткам и неформальным правилам игры. Фактически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации давно перешла именно туда.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Вся информационно‑политическая активность внутри госмессенджера, зачастую переплетенная с коммерческими интересами, легко контролируема. Для представителей самой власти массовый переход в такую среду означает не просто привычную координацию с силовыми органами, а резкое повышение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовых структур на внутреннюю политику — не новый процесс. Но за электоральный контур по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы спецведомств. И там, при всей нелюбви к иностранным платформам, явно раздражены тем, как именно силовики с ними борются.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять развитием событий. Решения, напрямую влияющие на отношение общества к власти, все чаще принимаются в обход этих людей. Неопределенность усиливают и туманные военные планы в Украине, и неясные дипломатические маневры руководства страны.
Как планировать избирательную кампанию, если очередной неожиданный сбой связи или блокировка сервиса завтра способны резко изменить настроения в обществе? Или если непонятно, будет ли голосование проходить в условиях относительного затишья или эскалации войны? В такой обстановке фокус неизбежно смещается к грубому административному принуждению, где идеология и нарративы теряют значение, а влияние политтехнологов и кураторов внутренней политики сужается.
Война дала силовым структурам мощный аргумент продавливать удобные им решения под лозунгами всеобъемлющей безопасности. Но чем дальше, тем заметнее, что этот курс реализуется в ущерб более конкретной и жизненно важной безопасности. Защита абстрактного «государства» идет за счет безопасности жителей прифронтовых территорий, бизнеса и самой бюрократии.
В погоне за тотальным цифровым контролем под удар попадают жизни людей, которые из‑за отключений и блокировок не успевают вовремя получить оповещение об обстрелах, интересы военных, сталкивающихся с перебоями связи, и малый бизнес, который не может выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача провести пусть несвободные, но внешне убедительные выборы — то есть обеспечить политическое выживание системы — отодвигается на второй план по сравнению с идеей полностью подчинить себе интернет‑пространство.
Возникает парадоксальная ситуация: расширяющийся контроль государства, призванный защищать от будущих угроз, создает ощущение большей опасности — и у общества, и у отдельных сегментов самой власти. За годы войны в системе исчезли реальные противовесы силовому блоку, а роль первой персоны все заметнее смещается в сторону молчаливого попустительства.
Слабое звено и нарастающий раскол элит
Публичные заявления высшего руководства показывают: силовики получили полный карт‑бланш на новые ограничения, в том числе в цифровой сфере. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько далек первый руководитель от понимания технических и социальных тонкостей происходящего и насколько не стремится вникать в детали.
Но и для самих силовых структур ситуация выглядит неоднозначной. При всем доминировании силовиков российский политический механизм в институциональном смысле во многом сохранил довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, формирующие экономическую политику, крупные корпорации, обеспечивающие наполнение бюджета, и внутриполитический блок, который расширил свое влияние за пределы страны после перераспределения полномочий в окружении президента. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без согласия этих игроков и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда неизбежный вопрос: кто в итоге одержит верх? Усиливающееся сопротивление со стороны элит толкает силовой блок к еще более жестким действиям. Любое публичное возражение, даже из уст лоялистов, грозит обернуться новыми репрессиями и попытками еще глубже перестроить систему под интересы спецслужб.
Дальнейшая развилка в том, приведет ли ужесточение курса к еще более резкому внутреннему сопротивлению и сможет ли силовой аппарат его подавить. Дополнительную неопределенность создает растущее ощущение, что стареющий лидер не предлагает ясного пути ни к миру, ни к военной победе, все хуже ориентируется в реальном положении дел в стране и предпочитает не вмешиваться в действия подчиненных «профессионалов».
Сила действующего руководителя всегда была главным ресурсом и опорой режима. Но если эта сила превращается в видимую слабость, он перестает быть необходим даже тем, кто еще недавно на нем держался, включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющего государства входит в активную фазу, а цифровая политика становится одним из ключевых полей скрытого конфликта внутри элиты.
