Массовые блокировки сервисов, эксперименты с «белыми списками» и ограничение работы VPN радикально меняют российский цифровой ландшафт. Формально крупные IT‑компании и банки продолжают функционировать, но сотрудникам приходится приспосабливаться к постоянно ужесточающимся правилам доступа в интернет. Несколько специалистов из разных сегментов отрасли рассказали, как новые ограничения влияют на их работу и жизнь.
«Такое ощущение, что я одна в этом кошмаре»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
В компании рабочая переписка по документам формально должна идти по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями. Поэтому сотрудники много лет общались в мессенджере, в том числе по рабочим вопросам. Запретов именно на это руководство не озвучивало.
Когда начались серьезные проблемы с привычным мессенджером, отделам в спешке пришлось менять инструменты. Корпоративный мессенджер и сервис для видеосвязи существовали давно, но не были обязательными. Более того, сотрудникам прямо запретили обмениваться в нем ссылками на рабочие пространства и документы, объяснив это отсутствием защиты и гарантии тайны связи. По словам Полины, это выглядит абсурдно: именно тот мессенджер, который формально навязывают как «безопасный», не обеспечивает защиту данных.
Сам корпоративный мессенджер, по ее словам, работает плохо: задержки доставки сообщений, урезанный функционал, нет каналов наподобие телеграм‑каналов, нельзя увидеть, прочитано ли сообщение. Мобильное приложение лагает: виртуальная клавиатура перекрывает часть чата и мешает видеть последние сообщения.
В итоге сотрудники общаются «как получится». Старшее поколение чаще сидит в Outlook, что многим неудобно. Большинство, включая Полину, продолжают использовать заблокированный мессенджер, подключаясь через VPN. Корпоративный VPN не помогает, поэтому ей приходится постоянно переключаться на личный, зарубежный, чтобы просто написать коллегам.
Никаких разговоров о помощи в обходе блокировок в компании она не слышала. Скорее, наоборот — неформальный тренд на полный отказ от запрещенных ресурсов. Коллеги, по словам Полины, реагируют на происходящее с иронией: «еще один прикол». На этом фоне ей кажется, что она одна по‑настоящему чувствует, насколько сильно «закрутили гайки».
Блокировки, говорит она, сильно осложнили жизнь: страдает связь с близкими, падает доступность информации. «Чувствуешь, будто над тобой нависла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову». Есть страх, что постепенная адаптация к ограничениям приведет к полной внутренней капитуляции — человек просто смирится с новой реальностью.
Полина старается меньше читать новости: морально тяжело. При этом она понимает, что приватность стремительно исчезает, а повлиять на это практически невозможно. Ее единственная надежда — что существует некое сообщество специалистов, которое разрабатывает новые способы скрывать трафик и обходить блокировки, как когда‑то появились VPN‑сервисы.
«Полностью запретить VPN — это остановить страну»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
Он вспоминает, как еще до пандемии на российском рынке было множество иностранных решений и вендоров. Интернет развивался очень быстро, качественная связь была доступна не только в Москве. Операторы предлагали дешевые тарифы с безлимитным интернетом.
Сейчас, по его оценке, ситуация изменилась в худшую сторону: сети деградируют, оборудование устаревает и плохо поддерживается, развитие новых сетей и расширение проводного интернета тормозится. Особенно это заметно на фоне отключений мобильной связи в приграничных и других чувствительных регионах — люди массово подают заявки на проводной интернет, сроки подключений растут. Сам Валентин уже полгода не может провести интернет на дачу.
Ограничения сильнее всего бьют по удаленной работе. Во время пандемии многие компании увидели в ней экономический плюс. Теперь постоянные отключения связи вынуждают возвращать сотрудников в офис и снова арендовать площади.
Компания, где работает Валентин, использует собственную инфраструктуру: не арендует внешние серверы и не полагается на чужие облака. Поэтому точечные блокировки популярных сервисов ее почти не затрагивают.
Он убежден, что полностью заблокировать VPN невозможно: это не отдельный сервис, а базовая технология. Запрет всех VPN‑протоколов, по его словам, означал бы остановку банковской инфраструктуры — перестали бы работать банкоматы и терминалы. «Жизнь просто встанет».
Поэтому он ожидает лишь расширения точечных блокировок, а не запрета технологий как таковых. При этом Валентин видит в концепции «белых списков» логичный шаг с точки зрения государства: идея в том, чтобы строить защищенные сети и контролируемый доступ к ним. Но нынешний механизм включения в такие списки непрозрачен: в него попадает ограниченное число компаний, что создает «нездоровую конкуренцию», особенно в банковском секторе. Он подчеркивает, что нужен понятный и некоррупционный порядок включения.
Если компания все же будет в «белом списке», ее сотрудники смогут удаленно подключаться к корпоративной IT‑инфраструктуре и через нее получать доступ к нужным для работы зарубежным ресурсам. При этом сами зарубежные сервисы напрямую в списки включать вряд ли будут.
На ужесточение регулирования Валентин реагирует прагматично: для любой новой блокировки, считает он, можно найти технический обход. При этом он разделяет отношение к разным мерам: блокировки, связанные с угрозой беспилотных атак, он готов понять — без них, по его словам, атаки были бы проще и массовее. Ограничения, связанные с «экстремистским» контентом, тоже кажутся ему вписанными в текущую логику власти.
Но блокировки глобальных платформ — видеохостинга, социальных сетей и популярных мессенджеров — он считает признаком слабости. На этих площадках, говорит он, помимо нежелательного контента, есть масса полезной информации, и эффективнее было бы присутствовать там со своей точкой зрения, а не закрывать доступ.
Особое раздражение у него вызывают идеи ограничивать работу приложений на устройствах с включенным VPN. В его случае VPN‑клиент используется не для обхода блокировок, а для доступа к рабочей инфраструктуре — но в официальных методичках такой разницы нет. «Как понять, какой VPN хороший, а какой плохой?» — спрашивает он.
Он считает, что прежде чем вводить запреты, власти должны предоставить бизнесу список одобренных клиентов и решений, а не «рубить все подряд». В идеале сначала нужно выкатить рабочие альтернативы, дать время на их внедрение, и только затем блокировать остальные варианты. Тогда реакция общества и компаний была бы гораздо спокойнее.
«Суверенный интернет» и собственные нейросети
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Он не удивлен происходящему: считает, что многим правительствам выгодно строить «суверенные интернеты», в которых можно полностью контролировать потоки информации. Первой такой модель показала Китай, теперь, по его мнению, к схожей системе движутся и другие страны.
Для пользователей это означает потерю привычных сервисов и ломку пользовательских привычек. Но Данил допускает, что если отечественные аналоги когда‑нибудь смогут полноценно заменить глобальные платформы, ситуация станет терпимой. По его словам, в стране много талантливых программистов, и основной вопрос — в политической воле.
Его собственная компания практически не почувствовала последствия блокировок: для внутренней коммуникации уже давно используется собственный мессенджер с каналами, тредами и развитой системой реакций, во многом напоминающий западные продукты. Разработчики изначально придерживались идеологии «использовать свое», поэтому от блокировки телеграма их рабочий процесс почти не зависит.
Часть западных нейросетевых инструментов по‑прежнему доступна через корпоративные прокси, но наиболее продвинутые сервисы, которые могут, например, генерировать код, служба безопасности компании блокирует из‑за риска утечки исходников. Зато внутри компании активно развивают собственные модели, которые во многом повторяют функциональность западных систем. Новые «джипитишки», рассказывает Данил, появляются едва ли не каждую неделю, и у него к ним претензий нет.
В рабочем контексте новые ограничения почти не ощущаются. В личной жизни — другое дело: приходится постоянно включать и выключать VPN, чтобы пользоваться нужными сервисами. У Данила нет российского гражданства, поэтому решения местных властей вызывают у него скорее раздражение из‑за неудобства, чем эмоциональную вовлеченность.
Стал сложнее контакт с родственниками за рубежом — приходится вспоминать, где еще не заблокирован тот или иной сервис связи, тратить время на настройку. Некоторые рассматривают переход в новые отечественные мессенджеры, но опасаются слежки. Сам Данил относится к этому философски: по его мнению, «все приложения шпионят», а в его ситуации дополнительные ограничения со стороны миграционных служб еще жестче, чем возможные риски нового мессенджера.
Жить в стране, по его словам, стало менее удобно, но пока это не повод для отъезда. Важнее всего для него то, что рабочие сервисы остаются доступными. Остальное — развлекательный контент и повседневные приложения. «Странно уезжать только потому, что тебе запретили смотреть рилсы», — говорит он.
«Бороться с VPN так — очень тяжело и дорого»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
По его словам, в банковском секторе тренд на отказ от зарубежных решений начался еще в 2022 году. Большинство сервисов перевели на внутренние или локальные продукты, от софта иностранных компаний, официально закрытого для российских юрлиц и физлиц, отказались. Часть внутренних систем — собственные разработки, но есть области, вроде экосистемы Apple, где полной независимости добиться невозможно.
Блокировки публичных VPN почти не затронули их работу: корпоративные протоколы устроены иначе, прецедентов полной недоступности служебного доступа пока не было. Зато тестирование «белых списков» в столице он вспоминает как весьма болезненный эксперимент: можно было выехать из дома и внезапно остаться без связи, хотя раньше связь была стабильной практически везде.
Руководство банка ведет себя так, будто ничего не изменилось: дополнительных инструкций по работе в условиях отключений сотрудники не получили, перевод с удаленки в офис не инициировали, хотя формальный повод есть.
От телеграма банк отказался еще в 2022 году, попросив всех сотрудников за один день перейти на корпоративный мессенджер. При этом откровенно признали, что продукт «не готов» к массовому использованию и придется «полгодика потерпеть». Со временем его доработали, но, по мнению Кирилла, по удобству он все равно сильно уступает прежнему решению.
Некоторые коллеги, опасаясь потенциального контроля, покупают дешевые смартфоны на Android и ставят туда корпоративные приложения, оставляя личные устройства «чистыми». Кирилл считает это избыточной мерой и напоминает, что прослушка iPhone без серьезных уязвимостей крайне затруднена.
Он внимательно прочитал методические рекомендации, предполагающие, что компании должны поэтапно выявлять использование VPN на устройствах пользователей: определять IP‑адрес и сравнивать его с российскими и заблокированными диапазонами, внедрять проверки в собственные приложения и анализировать другие операционные системы. На практике, утверждает Кирилл, реализовать это полностью на iOS невозможно: платформа слишком закрытая, а разработчикам дается ограниченный доступ к системным данным.
Идею блокировать доступ к приложениям из‑за включенного VPN он считает заведомо проблемной, в первую очередь для клиентов, живущих за рубежом. Как различить реального пользователя в другой стране и человека, подключившегося через VPN? Дополнительная сложность в том, что многие современные VPN‑клиенты поддерживают «раздельное туннелирование», когда пользователи могут заранее указать, какие приложения работают без VPN.
Кирилл уверен: реализовать полномасштабную борьбу с VPN на 100% будет чрезвычайно сложно и дорого. Уже сейчас технические средства блокировок периодически дают сбои — многие замечают, как на какое‑то время без VPN внезапно начинают работать заблокированные сервисы. На этом фоне сценарий с повсеместным внедрением «белых списков» выглядит более реалистичным и — как он признается — более пугающим, потому что технически разрешать доступ к ограниченному набору ресурсов проще, чем постоянно расширять перечень блокировок.
Он надеется лишь на то, что значительная часть сильных инженеров, способных выстроить максимально жесткую инфраструктуру контроля, не будет этим заниматься — либо уже уехала, либо руководствуется личными убеждениями. Однако сам признает, что это может быть самоуспокоением.
Особенно его тревожит влияние «белых списков» на собственные побочные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Во многих задачах он полагается на зарубежные нейросети, доступ к которым и так ограничен. Один из таких инструментов, по его оценке, позволяет выполнять в 10–20 раз больше работы за то же время. В случае жесткой фильтрации трафика он просто лишится критически важного инструмента. Если это произойдет, Кирилл всерьез задумывается об отъезде.
Он признается, что его раздражает необходимость держать VPN включенным круглосуточно и невозможность нормально пользоваться привычными сервисами. «Каждый раз, когда ты уже вроде адаптировался, государство вставляет новые палки в колеса», — резюмирует он.
«Сила свободного интернета — в доступе большинства, а не меньшинства»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, живет и работает из Москвы
Олег остро переживает за будущее свободного интернета — как из‑за шагов российских регуляторов, так и из‑за глобального тренда. По его мнению, блокировки, массовый контроль трафика и расширение возможностей надзора создают опасный прецедент для других стран. Он ожидает, что со временем многие государства станут ограничивать свободу сети еще сильнее, пользуясь наработанными моделями.
Работа на иностранную компанию из России уже превратилась для него в технический квест. Рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к одному VPN из приложения, чтобы поверх него запустить другой, нельзя — пришлось срочно покупать новый роутер, настраивать VPN непосредственно на нем и лишь затем подключаться к служебной сети. Фактически он работает через два туннеля. Если же в его регионе полноценно заработают «белые списки», он, по собственным словам, просто лишится возможности выполнять свои обязанности и будет вынужден уехать.
При этом к крупным российским IT‑игрокам и телеком‑операторам у него почти не осталось доверия. Он вспоминает, что многие специалисты, не готовые мириться с усилением репрессивной повестки и политическим давлением, быстро ушли из отечественного бигтеха, а оставшиеся компании фактически интегрировались в систему государственного управления. «Все рубильники сосредоточены в нескольких руках, и этими руками легко управлять», — говорит он.
Олег категорически не рассматривает для себя работу в крупных отечественных IT- и банковских структурах: слишком тесное сотрудничество с властями, попытки регулировать то, чего чиновники не понимают, и готовность без сопротивления выполнять новые указания регуляторов. Примером, напротив, для него стали компании, полностью ушедшие с российского рынка и разорвавшие связи — по его мнению, они демонстрировали иной, более независимый подход к ценностям свободного интернета.
Отдельно его волнует расширение технических возможностей регуляторов: обязательная установка оборудования на стороне провайдеров, рост стоимости связи, новые предложения по отдельной тарификации международного трафика. По сути, как он отмечает, пользователи сами оплачивают инфраструктуру, которая затем используется для контроля над ними.
Олег советует тем, кто хочет сохранить доступ к глобальному интернету, поднимать собственные VPN‑серверы: по его оценке, это несложно и относительно недорого, а некоторые протоколы все еще плохо выявляются системами блокировок. Но он признает, что регулятор работает в первую очередь не против технически подкованного меньшинства, а против массового пользователя. Задача — чтобы большинству было сложно или невозможно пользоваться свободным интернетом.
Часть людей после блокировок популярных мессенджеров переходит на малоизвестные сервисы и считает это выходом. Но, по мнению Олега, здесь нет настоящей «победы»: цель перенаправить значительную долю аудитории с одной площадки на другую таким образом все равно достигается.
Он подчеркивает: настоящая сила свободного обмена информацией основана на широком, массовом доступе. Когда свободный интернет остается только для узкого круга технарей, умеющих настраивать сложные схемы обхода, эту битву уже нельзя считать выигранной.
