Ограничение доступа к архивам репрессированных в России.
В госфондах ФСБ и МВД хранятся дела репрессированных. По закону доступ к таким данным ограничен на 75 лет, после чего материалы могут изучаться не родственниками.
Осенью 2024 года власти разрешили закрывать даже несекретные архивные сведения из‑за возможной угрозы интересам государства. В марте 2025 года Росархив утвердил порядок: комиссия подготавливает заключение, а руководитель ведомства принимает решение.
Как исследователям перестали выдавать дела
В сентябре 2025 года одному исследователю перестали выдавать дела свердловского архива; ранее он получал копии, теперь требуют подтверждение родства. Аналогичные ограничения зафиксированы в Челябинской и Костромской областях.
При этом Росархив в октябре 2025 года заявил, что комиссия ещё не рассматривала дела и не принимала решений об ограничении доступа.
Как потомок репрессированных пытался отменить приказ
Адвокат Владимир Редекоп с 2022 года изучает судьбы родственников, пострадавших от репрессий, но не всегда может подтвердить родство документами. В апреле 2024 года МВД в Амурской области не выдало ему копию дела реабилитированного.
Редекоп подал иск в Верховный суд. В феврале 2026 года суд признал порядок законным и отказал в иске, однако Росархив не принял отдельного решения об ограничении доступа к запрошенным документам.
Как доступ ограничивали раньше
Исследователь Денис Карагодин в 2016 году получил акт о расстреле прадеда из архива ФСБ, но в 2019 году Новосибирский госархив закрыл часть фондов КГБ и МВД — по официальной версии, для проверки документов на секретность.
В 2020 году новосибирское УФСБ отказало Карагодину в выдаче копий 26 протоколов Харбинской операции НКВД; прокуратура потребовала заранее указать фамилии, что он пытался выяснить.
Почему власти ограничивают доступ к прошлому
Администрация президента объяснила меры защитой архивной информации от искажения и использования во вред интересам страны. Историк Иван Курилла считает, что закрытие архивов связано с изменением государственной исторической политики.
Ограничения затрудняют подготовку книг памяти, проекты вроде «Последний адрес» и выяснение судьбы родственников.
